Пята Эсава и пята Ахиллеса («Толдот»)

Гибель Ахиллеса самым живым и удивительным образом обменивается взглядами с историей рождения братьев близнецов — Эсава и Йакова.

Арье Барац

В недельной главе «Толдот» описывается рождение Эсава и Йакова: «И молился Ицхак Господу о жене своей, потому что она была бездетна; и Господь выполнил просьбу его, и зачала Ривка, жена его. И толкались сыновья в утробе ее, и она сказала: если так, то зачем же я? И пошла вопросить Господа. И сказал Господь ей: два народа во чреве твоем, и два народа из утробы твоей разойдутся; и народ народа сильнее будет, и больший будет служить младшему. И настало время ей родить: и вот, близнецы во чреве ее. И вышел первый: красный, весь как плащ волосатый; и нарекли ему имя Эйсав. А потом вышел брат его, держась рукою за пяту Эсава; и наречено ему имя Йаков». (25:21-26)

Итак, имя Йаков дано праотцу еврейского народа в память о том, что при родах он крепко вцепился в пятку своего брата.

Борьба, начавшаяся еще в утробе, продолжалась между братьями всю жизнь. Согласно принятому мнению, Эсав продал первородство за чечевичную похлебку не потому, что был не в силах противостоять голоду, а потому что уступил психологическому натиску Йакова, продолжавшемуся многие годы. Позже Йаков обманным путем получил отцовское благословение, что вызвало острый гнев Эсава. Однако в последней схватке («И остался Йаков один. И боролся человек с ним до восхода зари»), то есть в схватке Йакова с ангелом Эсава, этим ангелом ему было подарено второе имя — Израиль. Другими словами, Эсав как бы окончательно признал свое поражение, уступив брату имя избранника.

Один из самых прославленных мифических героев древней Греции, Ахиллес, знаком всему миру своей уязвимой пятой. Нет человека, который бы не слышал выражения «ахиллесова пята», а те, кто заглядывали в хрестоматию «Легенды и мифы древней Греции», даже знают связанные с этим образом подробности, а именно, что мать Ахиллеса, Фетида, желая сделать тело своего сына неуязвимым, окунула его в священную реку Стикс. Между тем она держала его за пятку, которой по этой причине не коснулась вода. Таким образом, пятка оказалась единственным уязвимым местом Ахиллеса. Именно в нее при взятии Трои он и был смертельно ранен отравленной стрелой Париса, которую направил в него сам Аполлон.

Итак, история вроде бы известная. Между тем вы не встретите ее в «Илиаде» — сочинении, описывающем, казалось бы, самым подробным и обстоятельным образом жизнь Ахиллеса. Не встретите вы этих подробностей и в других произведениях древних греческих авторов.

Дело в том, что историю о «пяте Ахиллеса» нам передали не древние греческие авторы, а относительно поздние римские поэты — Гай Юлий Гигин (63 — 17 до н.э.) и Публий Папиний Стаций (40-96 н.э.).

Возможно, они пользовались какими-то древними источниками, а возможно, расцветили древний миф своим собственным воображением, но в любом случае то, что они описали, глубоко символично: ведь эта римская версия гибели Ахиллеса самым живым и удивительным образом обменивается взглядами с историей рождения братьев близнецов — Эсава и Йакова, перебрасывается смыслом со словами Торы: «потом вышел брат его, держась рукою за пяту Эсава; и наречено ему имя Йаков».

Итак, имя Йаков происходит от слова «экев» — «пята», но тем самым вырисовывается своеобразная комплементарность еврейского и римского (хотя в своей основе и эллинского) восприятия этого глубокого символа.

Вдумаемся, каким образом в памяти Эсава должно было бы отобразиться хватание его за пятку братом близнецом? Разве это не должно было представиться ему как преследование, как угроза? А сама его пята разве не должна была бы восприниматься им как самая незащищенная и ранимая зона собственного тела?

Но если в коллективном сознании Эсава сформировался образ блестящего и неуязвимого терминатора, червоточина которого заключена лишь в его пяте, то в сознании потомков Йакова — картина сложилась прямо обратная. Пята — это собственное имя избранного народа, первое его имя! Причем если известное выражение «ради Израиля создан мир», заменить выражением «ради Пяты создан мир», то возникнет некая тавтологическая игра слов! В самом деле, в еврейской культуре пятка мыслится не просто как опора, но в определенном смысле как основа действительности. Причем мыслится не в теории, а уже на непосредственно семантическом уровне. Ведь первым производными от слова «пята» («акев») в иврите является слово «экев» — след, последствие. То есть уже на уровне языка слово «пята» — это «результат», «итог», станция последнего назначения. Ради Пяты создан мир…

Трудно удержаться от мысли, что в мифе об Ахиллесе, которого мать держала за пятку, в римском сознании проступило воспоминание о пятке Эсава, ухваченной Йаковом. Впервые Йаков уязвил Эсава тогда, когда при родах не пожелал отстать, хотя внутриутробная схватка была явно уже им проиграна и не оставляла никаких надежд. И так же повторялось в поколениях: Элия Капатилина не устояла, а Иерусалим на пути к возрождению. Пята триумфатора оказалась общим символом победы его, казалось бы, безнадежно проигравшего противника.

Даже если это перемигивание «мифологий» и случайность, то случайность провиденциальная, а тем самым совсем не случайным образом вписывающаяся в общую закономерность.

Источник

Актуальное

Stay Connected

3,585ЧитателиЧитать
0ПодписчикиПодписаться

Еще почитать